Язык Гоголя
Исходный парадокс
Русский язык был для Гоголя не единственной языковой средой.
Пантелеймон Кулиш, первый биограф Гоголя, называл «одною из счастливых случайностей» то, что языком творчества автора «Вечеров на хуторе близ Диканьки» стал русский, а не украинский. По мнению Кулиша, полученное от отца «первое побуждение к изображению малороссийской жизни» не подкреплялось таким владением украинским языком, которое давало бы Гоголю полную творческую свободу.
При этом украинская языковая стихия не исчезла — она оставалась внутри русского языка Гоголя.
Вот здесь самое время задаться вопросом: билингвальность Гоголя это один из источников уникальности его русского языка?
Русский как полотно, украинский как узор
Украинизмы у Гоголя — не просто отдельные заимствованные слова, такие как дивчина, буряк, галушки и так далее.
Любопытная деталь: для русского читателя «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Гоголь составил к своему произведению небольшой словарь украинских слов, которые могли быть ему непонятны.
Сам Гоголь объясняет необходимость такого словаря:
«…выписываю сюда, по азбучному порядку, те слова, которые в книжке этой не всякому понятны».
И дальше переводит их для читателя:
«Буряк — свекла».
«Галушки — клецки».
«Дивчина — девушка».
«Парубок — парень».
Но исследователь гоголевского стиля И. Мандельштам обращал внимание на более глубокий процесс: использование русского или украинского языка могло направлять сам ход мысли Гоголя. В «Вечерах» и «Тарасе Бульбе», по его наблюдениям, мысль движется «по колее родного языка», «языка души», а русские слова иногда подбираются для передачи украинского склада мысли.
Это можно увидеть уже в самом способе построения речи в «Вечерах». Гоголь пишет по-русски, но оставляет внутри русского текста украинские названия предметов, еды, одежды, людей и обычаев: дивчина, парубок, хата, галушки, свитка, сопилка, черевики.
Русский становится полотном повествования, но на этом полотне продолжают появляться узоры другой языковой среды.
Например, рассказывая о вечерницах, Гоголь строит русскую фразу, но сохраняет внутри неё слова другого языкового мира:
«…соберется в одну хату толпа девушек… но только нагрянут в хату парубки с скрыпачем…»
Заменить хату на дом, а парубков на парней возможно, ведь смысл происходящего сохранится. Но сама языковая среда, в которой существует этот мир, уже изменится.
Ещё заметнее сосуществование двух языков в «Майской ночи, или Утопленнице». Произведение начинается украинским эпиграфом:
«Враг его батька знае! начнуть що небудь робыть люды хрещены…»
А затем повествователь переходит на русский:
«Звонкая песня лилась рекою по улицам села…»
Два языка оказываются рядом внутри одного произведения: один сохраняет голос среды, другой становится языком повествования.
Ещё интереснее наблюдение Мандельштама: Гоголь обращается то к одному, то к другому языку в зависимости от того, в каком из них мысль «укладывается поэтичнее, легче, ярче».
То есть Гоголь выбирал на каком языке лучше писать?
Возможно, он чувствовал, что один язык может существовать внутри другого и что в какой-то момент один из них позволяет увидеть и выразить мир точнее, легче, ярче?
Украинская языковая память внутри русского
Но украинская языковая память может обнаруживать себя не только там, где Гоголь непосредственно использует украинские слова.
Иногда все слова уже русские, а сама конструкция заставляет остановиться.
Один из таких примеров — начало «Мёртвых душ»:
«Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания…»
И чуть дальше:
«Когда экипаж въехал на двор, господин был встречен трактирным слугою, или половым, как их называют в русских трактирах…»
Литературовед Юрий Барабаш обращает внимание на эту особенность: почему повествователю вообще требуется уточнять, что мужики — русские, а трактир — русский?
Для человека, живущего в двух культурных и языковых средах, «русское» может оставаться видимым как отдельное качество там, где для человека одной языковой среды оно становится незаметной нормой.
Это не доказательство само по себе, но интересный след двойной языковой оптики Гоголя.
Ещё один возможный пример — «печник гадкий».
Ноздрёв называет Чичикова «печником гадким». В русском контексте ругательство «печник» выглядит странно. На Руси печник был и остаётся уважаемым мастером — почему же у Гоголя это слово вдруг оказывается в бранном контексте?
Исследователи украинского влияния на язык Гоголя связывали это выражение с украинским словом пічкур — так называют ленивого, неподвижного человека, любящего «лежать на печи». Такую версию предложил украинский историк Панас Феденко, а литературовед и славист Дмитрий Чижевский позднее также относил «печник гадкий» к скрытым украинизмам Гоголя.
Если эта этимология верна, украинское значение могло сохраниться в языковой памяти Гоголя и перейти в русский текст, создав необычное русское выражение.
Получается, украинский может существовать в русском языке Гоголя не только как набор украинских слов. Иногда языковая память обнаруживает себя там, где все слова уже русские.
От двух языков — к собственному языку
При всех заимствованиях из украинского язык произведений Гоголя, несомненно, русский. Но русский своеобразный, иногда намеренно или органически «неправильный».
Исследователь творчества Гоголя Павел Михед определяет его как особый гоголевский «идиолект» — индивидуальный вариант русского языка.
Возможно, существование между двумя языковыми средами расширяло для Гоголя само поле языковых возможностей. То, что первоначально могло восприниматься как недостаток владения одним из языков, могло обернуться дополнительной степенью свободы.
Гоголь не только переносит в русский отдельные украинские слова и значения. Он начинает свободно обращаться уже с самим русским языком.
Поэтика Гоголя: игра не по правилам
Необычный порядок слов
«Нос»:
«Марта 25 числа случилось в Петербурге необыкновенно-странное происшествие».
По-русски привычнее было бы: «25 марта в Петербурге случилось…»
«Здесь вы встретите усы чудные, никаким пером, никакою кистью не изобразимые».
Привычнее было бы поставить определение перед существительным: «чудные усы».
Синтаксические нарушения и смещения
«И хотя каждый день брил чужие подбородки, но его собственный был у него вечно не брит».
«Мёртвые души»:
«Покой был известного рода, ибо гостиница была тоже известного рода…»
«Это заключение, точно, было никак неожиданно и во всех отношениях необыкновенно».
Здесь конструкция сама заставляет остановиться и перечитать фразу: усиление устроено непривычно, слова словно мешают автоматическому восприятию смысла.
Повтор как художественный приём
«Тарас Бульба»:
«А войне всё-таки не бывать?»
«Так не бывает войны?» — спросил опять Тарас.
«Нет».
«Так уж и думать об этом нечего?»
«И думать об этом нечего».
«Мёртвые души»:
— И вы говорите, что у него, точно, люди умирают в большом количестве?
— Как мухи мрут.
— Неужели как мухи? А позвольте спросить, как далеко живет он от вас?
— В пяти верстах.
— В пяти верстах! — воскликнул Чичиков и даже почувствовал небольшое сердечное биение.
Реплика подхватывает слова предыдущей реплики и возвращает их обратно. Повтор становится частью устройства живой речи.
Обрыв речи как приём
«Развязка Ревизора»:
«…в итоге остается что-то эдакое... я вам даже объяснить не могу, — что-то чудовищно-мрачное…»
Говорящий не может сразу сформулировать мысль и речь обрывается вместе с ней.
Создание новых слов
Раннее стихотворение «Италия»:
«Она вся рай, вся радости полна,
И в ней любовь роскошная веснует».
Существительное «весна» есть, а нужного Гоголю глагола нет. И он его создаёт: весна превращается в действие.
Неожиданные сравнения, сочетания и телесность языка
«Мёртвые души»:
тараканы, выглядывающие из углов, «как чернослив».
Сравнение не просто украшает предмет. Оно почти физически передаёт его цвет, размер и форму.
«Одинокая жизнь дала сытную пищу скупости, которая, как известно, имеет волчий голод и чем более пожирает, тем становится ненасытнее. Человеческие чувства, которые и без того не были в нём глубоки, мелели ежеминутно, и каждый день что-нибудь утрачивалось в этой изношенной развалине».
Абстрактная скупость получает физические свойства: она голодна, пожирает и не может насытиться.
«На миг остолбенев, как прекрасная статуя, смотрела она ему в очи и вдруг зарыдала. Из чудной женской стремительности, на какую бывает только способна одна безрасчётная великодушная женщина, созданная на прекрасные сердечные движения, кинулась она ему на шею, обхватив его снегоподобными чудными руками, и зарыдала».
Здесь определения нарастают: «прекрасная», «чудная», «великодушная», «прекрасные сердечные движения», «снегоподобные чудные руки». Возвышенность создаётся в том числе самой избыточностью языка.
Иногда Гоголю достаточно всего нескольких слов:
«Я видел его глазами души».
Каждое слово совершенно понятно. Но соединены они так, как в физическом мире быть не может: у души появляются глаза, а внутреннее переживание превращается в способ видеть.
Возможно, это и есть одна из особенностей гоголевской поэтики. «Неправильность» гоголевской фразы может быть не только источником комизма или выразительности. Необычный порядок слов, синтаксическая избыточность, странное усиление, повтор или неожиданное соединение слов нарушают автоматизм чтения.
Читатель спотыкается о фразу, возвращается к ней и перечитывает. Языковая «неправильность» удерживает внимание и становится одной из изюминок гоголевского языка.
Простота и возвышенность существуют рядом. «Вкусность», телесность, яркость — вот что делает язык Гоголя гоголевским.
Язык, который становится народным
Плюшкин — уже не только фамилия героя «Мёртвых душ». Плюшкиным до сих пор в России называют человека, который накапливает вещи, хранит ненужное и не способен с ними расстаться.
Интересно и то, как Гоголь вообще называет своих персонажей.
Коробочка.
Для фамилии — странно, а для характеристики персонажа — почти исчерпывающе. Автор через имя уже создаёт образ человека: закрытого, ограниченного своим небольшим миром, существующего словно внутри собственной коробочки.
Другой способ — вообще обойтись без имени.
В «Мёртвых душах» появляются:
«дама приятная во всех отношениях»
и
«просто приятная дама».
Гоголь не даёт им имён. Он создаёт две почти одинаковые речевые конструкции и превращает их в обозначения людей. Незначительного изменения слов оказывается достаточно, чтобы различить двух персонажей.
Язык Гоголя тоже постепенно выходит из произведений. Некоторые его фразы продолжают существовать в речи спустя почти два столетия:
«Полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».
«Твоё от тебя не уйдёт».
«Терпи, казак, атаманом будешь!»
«И какой же русский не любит быстрой езды?»
Мы можем произносить эти фразы как пословицы, поговорки или готовые речевые формулы, иногда уже не вспоминая произведение, из которого они пришли.
Так возникает почти обратное движение. Вначале другой язык оставляет след в русском языке Гоголя. Гоголь расширяет возможности полученного языка, перестраивает его, создаёт собственный — и в конце концов уже его язык оставляет след в общем русском языке.
Использованная литература
Юрий Барабаш. «„Своего языка не знает…“, или Почему Гоголь писал по-русски?»
